Здравствуй, старость

Все может начаться очень просто. Просто до удивления…

К примеру, случилось оказаться на пляже, но плавать особо не хочется, хочется лежать; и не на солнце, а в тени; и не в компании, а в одиночестве. Значит, здравствуй, старость. Или прежние любимые занятия вдруг становятся противными до тошноты. Это тоже может быть она. Тоже здравствуй.

Встреча с ней может случиться на лестничной клетке, если лифт почему-то не работает. И ты замечаешь, что устаешь раньше обычного, что нужно останавливаться для передышки. Или с газетой в руках, когда привычный шрифт вдруг предательски измельчился и глазу понадобилась стеклянная помощь. Так или иначе, но она приходит.

Приходит как бедный родственник из провинции, чтобы улыбнуться в дверях, помяться с ноги на ногу, потом войти и уже не выйти. Превратиться в непрошенного члена семьи со своими глупыми разговорами и раздражающими привычками.

Старость приносит с собой какой-то хруст в костях и потерю навыка быстро вскакивать с постели утром. У нее вообще куча примет, по которым о ее приближении узнают стоматологи и офтальмологи, диетологи и психологи, или просто знакомые, с которыми не виделся долго.

«Ты постарел», – говорят они. Или: «Ты располнел». Или: «Я тебя еле узнал». А ты улыбаешься в ответ на эти банальности так виновато, словно тебе лет тринадцать от роду и от тебя пахнет выкуренной сигаретой.

Не надо этого. Ничего специального не надо: ни удивления, ни стыда, ни страха. Просто не надо делать вид, что этой гостьи в доме нет. Напротив, ее визиты или постоянное присутствие следует признать и с ней нужно разговаривать.

Ты, например, ей говоришь:

– Здравствуй (не называя старость по имени).
Она говорит:
– Здравствуй (и смущенно улыбается).
Ее смущение объяснимо – ее не ждали.
– Ничего, что я на «ты»?
– Ничего.
Дальше спрашиваешь:
– Ты одна?
Она вопросительно смотрит в ответ. Молчит.
Ты продолжаешь:
– Если ты старость, то где мудрость? Я слышал, вы бродите вместе.
Она говорит:
– Да мы едва знакомы. Нас молва связала ошибочно и формально. Я ее, мудрость то есть, даже вижу редко. Иногда она первая приходит к тем, у кого мне еще не положено бывать. Но это редко. Чаще я прихожу, а ее все нет и нет. Бывает, что и до самого конца нет ее. Так что не удивляйся. У меня клиентов намного больше, чем у нее.
Ты ей говоришь:
– Надо же… (и думаешь, чего бы еще спросить).
Потом спохватываешься:
– А опыт? Или душевный покой? Они где? Ну, должна же ты ходить с кем-то в паре.
Она говорит:
– Прости, но чаще всего в моей компании иные спутники: проблемы с памятью, геморрой, подагра, лишний вес. Есть еще повышенное давление, зависимость от уборной, нервное истощение, ночные страхи…
Кажется, разговор завязался, и ты подхватываешь ее интонацию:
– Желание рыться в воспоминаниях, брюзжать, критиковать времена и нравы.
Она кивает утвердительно:
– Да-да. Все так. Все именно так.
Опять наступает молчание. Она его нарушает.
– А где я буду жить? В смысле, где ты меня поселишь?
– А где ты обычно живешь?
– Я живу где придется, но предпочитаю фотоальбомы, старые вещи, коробочки с лекарствами, пустые флаконы от духов. Чепуху всякую. Впрочем, я не переборчива. Могу ночевать в костях, больных ревматизмом, или в глазной катаракте. Ты меня где поселишь?
– Обожди, обожди. Это бред какой-то. А где твои вещи? У тебя же нет вещей. (У нее действительно нет в руках ни чемодана, ни сумки.)
– В них нет нужды. Я живу без вещей. Точнее… Мои вещи – это люди. Мне приходится изнашивать их самих, а не ботинки или перчатки.
– Люди… Изнашивать… И меня?
– Теперь да. Ты удивлен? Да неужели? По правде сказать, я даже сама удивлена, что ты удивлен.

– Ну, не то чтобы удивлен… Теоретически я давно был готов. Я думал об этом. О тебе то есть, ждал… Но чтоб вот так… Вдруг… Слушай! А ты не могла бы…
Чтобы понять меня ей не нужно было дослушивать.

– Я могла бы. В смысле, я могу подождать. Могу. Прямо за дверью или подальше. (Ее голос неожиданно набирает металл и становится жестче.) Ты можешь отогнать меня на время диетами и спортзалом. Ты можешь удержать меня на расстоянии разными хитростями. Но ты должен понимать, что это будет временная победа. Окончательная победа будет за мной. (Она помолчала.) И за моей старшей подругой.

На этих словах ты инстинктивно крестишься. Надо креститься, когда речь заходит о старшей подруге старости. Та вслед за тобой крестится тоже.
Да-да, она крестится правильным крестом, ибо старость не безбожница. Она многое понимает и еще больше помнит. Она знавала и другие времена, когда все, кто попадал в область ее внимания помнили Бога и умели молиться. Теперь все несколько иначе. Даже совсем иначе. Но сама она вовсе не безбожница.

– Молиться надо, – говорит она чрезвычайно покорным голосом. – И когда вслед за мной придет та, чей приход я всегда отдаленно возвещаю, нужно будет тоже молиться. Сильно молиться. Люди об этом как-то подзабыли, а мне печально.

И тут она стала, вначале медленно, а затем все более оживленно, рассказывать о том, какие странные настали времена. Как ее заставляют завивать волосы и красить губы, танцевать и интересоваться политикой, путешествовать. О том, что она перестала сама себя в зеркале узнавать с тех пор, как появилась пластическая хирургия.

– Не то чтобы я стала красивее. Нет. Это мне как раз не к лицу. Но я чувствую, что поглупела. Я уже перезабыла половину сказок, которые знала, и скоро, боюсь, разучусь разговаривать с маленькими детьми.
Она говорила много и с чувством. Она почти разжалобила меня, и это даже становилось забавным.

Никому не понравится, если от него все шарахаются и в испуге разбегаются. Никому. И старости тоже.

Всем хочется, чтобы в ответ на их робкий стук в дверь хозяева открывали с радостью и улыбкой. Всем. Даже старости.
И когда я расчувствовался от ее рассказа, искра взаимной приязни неслышно сверкнула между нами.

– Ладно, говорит она. Ты извини за вторжение. Я пойду.
Я не смог попросить ее остаться.

– Я пока пойду. Но буду наведываться время от времени или смотреть на тебя издали. Так что ты, когда забудешь что-то (типа склероз) или не сможешь нитку в иголку вдеть, знай – это я рядышком хожу. На глаза лезть не буду. Ты мне симпатичен чем-то. Но буду потихоньку обычные твои волосы на седые менять, и всякое такое. У меня много невзрачных занятий.

С этими словами она пошла к дверям. А на пороге, обернувшись сказала:
– Ты только не бойся. И не нервничай. Я ведь не первый год рядом с тобой хожу. Просто время пришло открыто явиться. Все по плану идет. Своим чередом.

На этих словах она вышла. Не знаю, куда дальше пошла. Может, к соседям. Может, в сквер – на лавочке к кому-нибудь подсесть, познакомиться. Не знаю куда. Я не провожал.

Протоиерей Андрей Ткачев
“Друзья, не забывайте, что нажимая на кнопки: “Мне нравится” и “Поделиться” Вы очень помогаете распространению, Слова Божьего! Убедительно прошу Вас, помнить это и не забывать делиться, полезной и понравившейся Вам, информацией, со своими друзьями и подписчиками…

С Богом!

Православие – Религия России!
Православная Россия
https://pravoslavnajarossia.org

Притча о прощении

— Я не прощу, — сказала Она. – Я буду помнить.

— Прости, — попросил ее Ангел. – Прости, тебе же легче будет.

— Ни за что, — упрямо сжала губы Она. — Этого нельзя прощать. Никогда.

— Ты будешь мстить? – обеспокоенно спросил он.

— Нет, мстить я не буду. Я буду выше этого.

— Ты жаждешь сурового наказания?

— Я не знаю, какое наказание было бы достаточным.

— Всем приходится платить за свои решения. Рано или поздно, но всем… — тихо сказал Ангел. — Это неизбежно.

— Да, я знаю.

— Тогда прости! Сними с себя груз. Ты ведь теперь далеко от своих обидчиков.

— Нет. Не могу. И не хочу. Нет им прощения.

— Хорошо, дело твое, — вздохнул Ангел. – Где ты намерена хранить свою обиду?

— Здесь и здесь, — прикоснулась к голове и сердцу Она.

— Пожалуйста, будь осторожна, — попросил Ангел. – ЯД ОБИД ОЧЕНЬ ОПАСЕН. Он может оседать камнем и тянуть ко дну, а может породить пламя ярости, которая сжигает все живое.

— Это Камень Памяти и Благородная Ярость, — прервала его Она. – Они на моей стороне.

И обида поселилась там, где она и сказала – в голове и в сердце.

Она была молода и здорова, она строила свою жизнь, в ее жилах текла горячая кровь, а легкие жадно вдыхали воздух свободы. Она вышла замуж, родила детей, завела друзей.

Иногда, конечно, она на них обижалась, но в основном прощала. Иногда сердилась и ссорилась, тогда прощали ее. В жизни было всякое, и о своей обиде она старалась не вспоминать.

  *   *   *

Прошло много лет, прежде чем она снова услышала это ненавистное слово – «простить».

— Меня предал муж. С детьми постоянно трения. Деньги меня не любят. Что делать? – спросила она пожилого психолога.

Он внимательно выслушал, много уточнял, почему-то все время просил ее рассказывать про детство. Она сердилась и переводила разговор в настоящее время, но он снова возвращал ее в детские годы.

Ей казалось, что он бродит по закоулкам ее памяти, стараясь рассмотреть, вытащить на свет ту давнюю обиду. Она этого не хотела, а потому сопротивлялась. Но он все равно узрел, дотошный этот дядька.

— Чиститься вам нужно, — подвел итог он. – Ваши обиды разрослись. На них налипли более поздние обиды, как полипы на коралловый риф. Этот риф стал препятствием на пути потоков жизненной энергии. От этого у вас и в личной жизни проблемы, и с финансами не ладится. У этого рифа острые края, они ранят вашу нежную душу. Внутри рифа поселились и запутались разные эмоции, они отравляют вашу кровь своими отходами жизнедеятельности, и этим привлекают все новых и новых поселенцев.

— Да, я тоже что-то такое чувствую, — кивнула женщина. – Время от времени нервная становлюсь, порой депрессия давит, а иногда всех просто убить хочется. Ладно, надо чиститься. А как?

— Простите ТУ первую, самую главную обиду, — посоветовал психолог. – Не будет фундамента – и риф рассыплется.

— Ни за что! – вскинулась женщина. – Это справедливая обида, ведь так оно все и было! Я имею право обижаться!

— Вы хотите быть правой или счастливой? – спросил психолог. Но женщина не стала отвечать, она просто встала и ушла, унося с собой свой коралловый риф.

  *   *   *

Прошло еще сколько-то лет. Женщина снова сидела на приеме, теперь уже у врача. Врач рассматривал снимки, листал анализы, хмурился и жевал губы.

— Доктор, что же вы молчите? – не выдержала она.

— У вас есть родственники? – спросил врач.

— Родители умерли, с мужем в разводе, а дети есть, и внуки тоже. А зачем вам мои родственники?

— Видите ли, у вас опухоль. Вот здесь, — и доктор показал на снимке черепа, где у нее опухоль. – Судя по анализам, опухоль нехорошая. Это объясняет и ваши постоянные головные боли, и бессонницу, и быструю утомляемость. Самое плохое, что у новообразования есть тенденция к быстрому росту. Оно увеличивается, вот что плохо.

— И что, меня теперь на операцию? – спросила она, холодея от ужасных предчувствий.

— Да нет, — и доктор нахмурился еще больше. – Вот ваши кардиограммы за последний год. У вас очень слабое сердце. Такое впечатление, что оно зажато со всех сторон и не способно работать в полную мощь. Оно может не перенести операции. Поэтому сначала нужно подлечить сердце, а уж потом…

Он не договорил, а женщина поняла, что «потом» может не наступить никогда. Или сердце не выдержит, или опухоль задавит.

— Кстати, анализ крови у вас тоже не очень. Гемоглобин низкий, лейкоциты высокие… Я пропишу вам лекарства, — сказал доктор. – Но и вы должны себе помочь. Вам нужно привести организм в относительный порядок и заодно морально подготовиться к операции.

— А как?

— Положительные эмоции, теплые отношения, общение с родными. Влюбитесь, в конце концов. Полистайте альбом с фотографиями, вспомните счастливое детство.

Женщина только криво усмехнулась.

— Попробуйте всех простить, особенно родителей, — неожиданно посоветовал доктор. – Это очень облегчает душу. В моей практике были случаи, когда прощение творило чудеса.

— Да неужели? – иронически спросила женщина.

— Представьте себе. В медицине есть много вспомогательных инструментов. Качественный уход, например… Забота. Прощение тоже может стать лекарством, причем бесплатно и без рецепта.

Простить. Или умереть. Простить или умереть? Умереть, но не простить? Когда выбор становиться вопросом жизни и смерти, нужно только решить, в какую сторону ты смотришь.

Болела голова. Ныло сердце. «Где ты будешь хранить свою обиду?». «Здесь и здесь». Теперь там болело. Пожалуй, обида слишком разрослась, и ей захотелось большего. Ей вздумалось вытеснить свою хозяйку, завладеть всем телом. Глупая обида не понимала, что тело не выдержит, умрет.

Она вспомнила своих главных обидчиков – тех, из детства. Отца и мать, которые все время или работали, или ругались.

Они не любили ее так, как она этого хотела.

Не помогало ничего: ни пятерки и похвальные грамоты, ни выполнение их требований, ни протест и бунт.

А потом они разошлись, и каждый завел новую семью, где ей места не оказалось.

В шестнадцать лет ее отправили в техникум, в другой город, всучив ей билет, чемодан с вещами и три тысячи рублей на первое время, и все – с этого момента она стала самостоятельной и решила: «Не прощу!».

Она носила эту обиду в себе всю жизнь, она поклялась, что обида вместе с ней и умрет, и похоже, что так оно и сбывается.

Но у нее были дети, были внуки, и вдовец Сергей Степаныч с работы, который пытался неумело за ней ухаживать, и умирать не хотелось. Ну правда вот – рано ей было умирать! «Надо простить, — решила она. – Хотя бы попробовать».

— Родители, я вас за все прощаю, — неуверенно сказала она. Слова прозвучали жалко и неубедительно.

Тогда она взяла бумагу и карандаш и написала: Уважаемые родители! Дорогие родители! Я больше не сержусь. Я вас за все прощаю.

Во рту стало горько, сердце сжалось, а голова заболела еще больше. Но она, покрепче сжав ручку, упрямо, раз за разом, писала: «Я вас прощаю. Я вас прощаю». Никакого облегчения, только раздражение поднялось.

— Не так, — шепнул Ангел. – Река всегда течет в одну сторону. Они старшие, ты младшая. Они были прежде, ты потом. Не ты их породила, а они тебя. Они подарили тебе возможность появиться в этом мире. Будь же благодарной!

— Я благодарна, — произнесла женщина. – И я правда очень хочу их простить.

— Дети не имеют права судить своих родителей. Родителей не прощают. У них просят прощения.

— За что? – спросила она. – Разве я им сделала что-то плохое?

— Ты себе сделала что-то плохое. Зачем ты оставила в себе ту обиду? О чем у тебя болит голова? Какой камень ты носишь в груди? Что отравляет твою кровь? Почему твоя жизнь не течет полноводной рекой, а струится хилыми ручейками? Ты хочешь быть правой или здоровой?

— Неужели это все из-за обиды на родителей? Это она, что ли, так меня разрушила?

— Я предупреждал, — напомнил Ангел. – Ангелы всегда предупреждают: не копите, не носите, не травите себя обидами. Они гниют, смердят и отравляют все живое вокруг. Мы предупреждаем! Если человек делает выбор в пользу обиды, мы не вправе мешать. А если в пользу прощения – мы должны помочь.

— А я еще смогу сломать этот коралловый риф? Или уже поздно?

— Никогда не поздно попробовать, — мягко сказал Ангел.

— Но они ведь давно умерли! Не у кого теперь просить прощения, и как же быть?

— Ты проси. Они услышат. А может, не услышат. В конце концов, ты делаешь это не для них, а для себя.

— Дорогие родители, — начала она. – Простите меня, пожалуйста, если что не так… И вообще за все простите.

Она какое-то время говорила, потом замолчала и прислушалась к себе. Никаких чудес – сердце ноет, голова болит, и чувств особых нет, все как всегда.

— Я сама себе не верю, — призналась она. – Столько лет прошло…

— Попробуй по-другому, — посоветовал Ангел. – Стань снова ребенком.

— Как?

— Опустись на колени и обратись к ним, как в детстве: мама, папа.

Женщина чуть помедлила и опустилась на колени. Она сложила руки лодочкой, посмотрела вверх и произнесла: «Мама. Папа». А потом еще раз: «Мама, папа…». Глаза ее широко раскрылись и стали наполняться слезами. «Мама, папа… это я, ваша дочка… простите меня… простите меня!». Грудь ее сотрясли подступающие рыдания, а потом слезы хлынули бурным потоком. А она все повторяла и повторяла: «Простите меня. Пожалуйста, простите меня. Я не имела права вас судить. Мама, папа…».

Понадобилось немало времени, прежде чем потоки слез иссякли. Обессиленная, она сидела прямо на полу, привалившись к дивану.

Православная Россия, Москва. Православие - Религия России! rebenok-i-roditeli-most Притча о прощении Душевное  Рассказ прощение притча Православная Россия Обида история детская травма Дети и родители ангел

— Как ты? – спросил Ангел.

— Не знаю. Не пойму. Кажется, я пустая, — ответила она.

— Повторяй это ежедневно сорок дней, — сказал Ангел. – Как курс лечения. Как химиотерапию. Или, если хочешь, вместо химиотерапии.

— Да. Да. Сорок дней. Я буду.

В груди что-то пульсировало, покалывало и перекатывалось горячими волнами. Может быть, это были обломки рифа. И впервые за долгое время совершенно, ну просто ни о чем, не болела голова.

Эльфийка

Источник: сайт эльфийкаруссиан.ру

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия
https://pravoslavnajarossia.org

Сила любви 

рассказ пронзительный и честный!

В палате для безнадежно больных, умирающих раковых пациентов, лежали двое: женщина сорока пяти лет и девочка четырех, а может, пяти лет. У девочки был рак мозга, запущенная четвертая стадия. Девочка была сирота и недавно привезена из детского дома в лечебницу. Когда в детском доме поняли, что больше не могут слышать ее стоны, крики, и приступы болезни стали повторяться с пугающей скоростью, было принято решение отвезти девочку в эту недорогую лечебницу, где обычно и собирают всех безнадежно больных, уже умирающих и просто бедных, никому из родственников не нужных людей. Девочке оставалось жить в общей сложности где-то неделю – семь дней, когда в ее, отделенную ото всех, палату, положили еще одну пациентку, женщину сорока пяти лет с раком легкого, перешедшим уже во вторичный рак кости, с прогрессирующим метастазированием. У этой женщины тоже никого не было из родных и близких. Ну, как не было…

Когда она была молода, у нее был жених, но когда она забеременела, жених отреагировал крайне отрицательно, сказав, что сейчас самое время делать карьеру, а не детей, и настоял на аборте, во время которого были повреждены детородные органы женщины, и она осталась бесплодной на всю свою дальнейшую жизнь. Жених спустя какое-то время «рассосался», как хирургический рубец, также мучительно, болезненно и не бесследно. Мать этой женщины умерла, отца она никогда не знала, да и не хотела знать, так вот и жила с тех пор – одинокая и раненая душой, постепенно стала ненавидеть всех замужних и беременных женщин, потом стала ненавидеть всех детей, потом, вообще, всех. Курила много и страшно. И вот она, безнадежно больной пациент, находится в клинике для «умирающих». Скоро ее никчемная жизнь наконец-то закончится, но почему ее обязательно надо было класть в одну палату с этим вечно стонущим, кричащим, зовущим маму без конца, ребенком?! Женщина не понимала. Девочка ее очень сильно раздражала, злила, в сердце женщины давно не жило уже сочувствие к чьему-либо горю и боли, только собственные боль и обида на жизнь и жили в ее душе.

На второй день их совместного проживания в палате стоны девочки становились все нестерпимее и нестерпимее для женщины, а ее плач по маме, такой любимой и желанной, и вовсе рвал сердце и раны женщины до крови и в клочья.

«Нет, я больше не могу это терпеть, – сквозь зубы бормотала женщина, – когда же эта несносная девочка умрет? Мне тошно от своих болей и приступов, а тут она и день и ночь ноет, стонет, зовет маму… Перевести меня из этой палаты никто не переведет, я же из «скоро умирающих» пациентов. Эта маленькая девочка не приходит в сознание, и совсем меня достала… Не могу так больше, не могу. Слышь, Господь, может, хватит издеваться надо мной? Ты мне даже умереть спокойно не даешь, но я покажу тебе, я покажу! Со мной шутки твои не пройдут!» – так скрежетала женщина, потом у нее начался приступ, и она потеряла сознание от боли.

Ночью, на третьи сутки, когда женщина пришла в себя, она решила отключить тот аппарат, что поддерживал еще видимость жизни в девочке, и тем самым, избавить и себя, и эту несчастную от совместных страданий. Женщина подошла к кроватке девочки. Та тихо стонала. Казалось, что стон стал как воздух для этой малышки. Чтобы отключить аппарат, поддерживающий жизнь в ребенке, женщине надо было наклониться над девочкой, и у самой шейной артерии, рядом, вытащить клапан. Когда женщина наклонилась и взяла пальцами нужный ей клапан, девочка впервые за все эти дни замолчала, затихла, потом радостно открыла свои глаза и сказала: «Мама. Мама, ты пришла, наконец». Обняла дрожавшую над собой женщину и заснула тихо, безмятежно, ни разу не застонав.

Женщина застыла на месте. Все еще держа злополучный клапан в руке. Ей было очень неудобно стоять в такой позе над обнявшей ее за шею девочкой, но она стояла. Долго стояла. Ноги затекли, и руки тоже. Она плакала, тихо плакала, чтобы не разбудить девочку. Девочка рук своих не разнимала. Казалось, она никогда вообще их не разнимет. Спустя некоторое время женщина нашла возможность аккуратно прилечь рядом с ребенком среди всех этих трубок и катетеров. Потом и она заснула.

Проснулась женщина от непривычного для нее чувства пристального внимания. И правда – на кровати сидела девочка, вся в трубках, нечесаная, со смешными всклокоченными волосиками, и пристально, почти не мигая, смотрела на женщину. Когда женщина проснулась, девочка серьезным голосом спросила:

– Мама, ты где так долго пропадала? Я уже заждалась тебя здесь!

Что поделать, а отвечать-то надо как-то. И женщина сказала:

– Дочь, твоя мама много работает. Я только вчера из командировки. Может, прекратишь меня отчитывать и обнимешь?

Тут же вся серьезность девочки пропала без следа, она улыбнулась всем своим ртом с молочными неровными зубами, и бросилась маме на шею.

– Я знала, что ты придешь за мной! Я знала! Я одна тебя ждала! Все говорили, что у меня нет мамы, нет тебя, ты представляешь? Но я им не верила. А еще они говорят, что я скоро умру! Тоже неправда. Им что, больше делать нечего, мам, как только запугивать людей? – так шептала девочка на груди у женщины и просто не могла остановиться.

Пока девочка шептала слова и прижималась к груди женщины, последняя горестно думала о том, что болезнь рядом, притаилась, и ждет своего часа, только на краткий миг дав девочке счастье обрести мать, пусть и не настоящую, и такую же безнадежно больную и измученную.

«Боже, что за новую уловку ты придумал мне на прощание?! К чему этот сарказм, а?» – думала женщина. Но одной, свободной рукой, она безостановочно и нежно поглаживала пушистые взъерошенные волосики на голове девчушки (из-за своей бедности девочка избежала лечения химическими средствами: болезни просто давали идти своим ходом, и потому ничем не облучали малышку, и потому пушистые волосики на голове так смешно торчали во все стороны).

На минуту девочка замолкла – начинался приступ головной боли. Яростный и мучительный. Малышка никаким видом не показывала, что у нее что-либо болит, но женщина-то знала. Она сказала девочке:

-Доченька, ты давай, тихонечко приляг со мною рядом, и я тебя вот так обниму, и мы будем лежать вместе, хорошо? Давай отдохнем!

– Да, мам, давай, только я глаза закрывать не буду, все никак насмотреться на тебя не могу, такая ты у меня красавица!

Малышка легла на бочок так, чтобы все время видеть маму, смотрела, стараясь пореже мигать, и улыбалась, стараясь не показать, что у нее болит и разрывается изнутри голова. Это можно было понять только по сильно сжатым челюстям малышки: неровные молочные зубки крепко стиснули «воротца» рта, и не позволяли ни единому стону вырваться наружу. Так и заснула девочка, с сомкнутыми челюстями, все время улыбаясь. Ночью начался кризис. Врачи пришли, развели руками, помахали сочувственно головами над телом девочки, сказав, что конец близок, и они ничего не могут сделать. Им очень жаль.

Девочка металась в бреду, не приходя в сознание. Женщина все время сидела рядом, не выпуская из своей руки ручонку малышки. Все собственные приступы и боли женщины отошли куда-то на далекий план, а она не чувствовала их совсем. Вся ее жизнь, все ее оставшиеся еще в теле чувства сейчас были отданы девочке, и принадлежали уже не самой женщине, но малышке, что металась в бреду. Женщина запоминала каждую черточку тела своей долгожданной дочери. «Боже, какая она у меня хорошенькая, – думала женщина, – какая смешная и сильная в то же время. Маленькая, правда, но разве это беда». Женщина попыталась помолиться, но ни одной молитвы не помнил ее мозг. Зачем ей были нужны молитвы, когда не было в ее жизни смысла? Раньше. Но теперь. Ах, как все не вовремя, невпопад. Тогда женщина снова заговорила с Богом на том языке, что знала. Теми словами, что употребляла и раньше в беседах и обидах на него, но только теперь что-то изменилось. Не было упреков и обид, не было угроз и проклятий в словах женщины, но были выстраданная мудрость, чистота смирения и … росточек могучей любви:

– Бог, я много раз говорила тебе плохие, обидные слова. Если можешь, прости. Я ненавидела жизнь и себя, прости. Я не умела и не хотела любить – прости. Ничего не прошу для себя, и нет в моем сердце жалости к себе, что так долго отравляла жизнь мою. Хочу только сказать: что бы ты ни решил, пусть будет так, как тебе надо. Если можно, то забери боль доченьки моей, и позволь мне разделить ее боль со своей, ибо ничего страшнее нет на земле человеческой, чем матери видеть муки детей ее. Спасибо, Бог, что выслушал, я знаю это.

На следующее утро девочка затихла совсем. Не металась, не стонала, не двигалась. Женщина поняла, что ребенок умер, но снова не родилось в сердце женщины обиды на Бога, ибо теперь она была истинной матерью, и хотела только одного: чтобы ее дитя не знало мучений, будь то на земле или еще где-либо. Тихо смотрела она на лицо девочки своей, такое чистое и спокойное. И улыбалась.

Девочка открыла глаза и сказала:

– Мама, ты можешь найти мне рисовальный альбом и цветные карандаши, мне срочно надо кое-что сделать? – вид у нее был очень серьезный, бровки нахмурены, в глазах – мысль.

«Мой ребенок жив, – подумала женщина, – жива моя девочка». Радость, что прилила к ее сердцу, была такой силы и мощи, что, казалось, ее сейчас разорвет на месте от счастья, и это несмотря на то, что женщина не спала несколько суток подряд, перенервничала. Ну, о том, что она сама из умирающих раковых больных, женщина просто забыла. До болезни ли ей сейчас, когда ее малышка так настойчиво требует себе рисовальный альбом и карандаши…?

– Солнышко, ты как себя чувствуешь? – ласково и необыкновенно нежно спросила она.

– Мамочка, как никогда хорошо, а теперь, когда ты вернулась из командировки, вообще, только и делаю, что чувствую себя хорошо, но вчера мне снился сон: прилетело два черных дракона ко мне, и хотели сжечь мою кроватку. Я сказала одному из них, что у меня есть мама, и показала кулак. Даже два кулака! – девочка крепко сжала кулачки и выставила их яростно вперед, – вот так именно ему я и показала! Тот дракон, что изрыгал на меня огонь, испугался и сказал, что ему здесь больше делать нечего.

«Здесь поселилась радость, любовь и сила», – сказал он, – здесь нет еды. Нам тут больше нечем поживиться». И забрал второго дракона в охапку, а улетая, сказал: «Хочешь побыстрее уйти отсюда с мамой? Рисуй меня, рисуй моего друга, и еще то, что увидишь». Потом улетел, и мне стало так хорошо, так хорошо! Так ты дашь мне рисовальный альбом?!

– Конечно, дочка. – Женщина попросила медсестру купить все то, что просила ее дочка. И когда рисовальный альбом лежал на коленках малышки, спросила:

– Дочь, ты позволишь мне ненадолго отлучиться по работе?

– Конечно, мама, только приходи скорей.

Женщина заказала такси и поехала в свою квартиру. Там она наняла рабочих, чтобы они привели ее пыльную квартирку в нормальный вид – у самой женщины сил пока все-таки было маловато. Она купила много комнатных цветов, и попросила соседку поливать их почаще, пока они с девочкой не вернутся домой. В том же, что они выйдут из больницы для обреченных, женщина теперь не сомневалась.

Когда она вернулась в палату, девочка показала ей свои первые рисунки.

– Вот он мой дракон, что все время жарил меня в своем огне, пока ты не вернулась из командировки. Он очень черный и грязный, у меня даже карандаш закончился, пока я зарисовывала его. Вот второй дракон: он серый и рыхлый, этот дракон летал над твоей кроваткой, мама! Пока я их рисовала, мой дракон сказал мне взять ластик, и стирать его постепенно с листочка. Это позволит нам с тобой выйти отсюда поскорей! Он так сказал. Ты не должна мне помогать, это он тоже сказал. Это моя задача. Я справлюсь.

Малышка усиленно работала ластиком, и не собиралась больше умирать. Прошла неделя, прошла вторая, врачи взялись делать томографию и рентгеновские снимки с обоих пациентов, что все еще жили, вопреки установленным врачами срокам и графикам. Снимки показали, что опухоли мозга, метастазы в костях и наросты на легочной ткани рассасываются с невероятной скоростью! Непонятный процесс… Чудо! Может быть?!

А девочка все стирала и стирала ластиком с бумаги двух грозных драконов: черного и серого. И делала это с большим старанием, усердием и успехом. Вскоре от драконов не осталось и следа – все стерто. Вторичные рентгеновские снимки показали вообще невозможное – полное отсутствие опухолей и метастаз – полную ремиссию. У этих странных пациентов взяли анализы для исследований и, возможно, будущих сенсационных открытий, и отправили из больницы, поскольку эта палата была необходима другим безнадежно больным людям. Мать с дочкой вернулись в родной дом, и больше никогда не расставались надолго.

***

И потому мы скажем в конце повествования: люди, все ваши болезни беззащитны перед вашей же энергией любви. Поверить только надо в себя, в то, что ты силен и способен любить. Смысл жизни не в том, чтобы вылечиться, а в том, чтобы свое тепло и нежность беспрестанно дарить себе любимому, другому человеку, своей семье, Земле-планете, что содрогается в муках от деяний человека.
И дарить любовь надо бескорыстно.
Всем сердцем.
Будьте счастливы.

Источник: группа ВК От юности моея Православие

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия
https://pravoslavnajarossia.org

Крест-накрест

Эта история произошла в самом начале Великой Отечественной войны. Ее рассказал мне один московский священник. Случилась она с одной его близкой родственницей. Она жила в Москве. Муж был на фронте, и она осталась одна с маленькими детьми. Жили они очень бедно. Тогда в Москве был голод. Жить в тяжелых условиях пришлось очень долго. Мать не знала, как быть с детьми, она не могла спокойно смотреть на их страдания. В какой-то момент она стала приходить в состояние полного отчаяния и собиралась свести счеты с жизнью. У нее была старенькая иконочка святителя Николая, хотя она особенно и не почитала его, никогда не молилась. В храм она не ходила. Иконка, возможно, досталась ей в наследство от матери.

И вот она подошла к этой иконочке и стала упрекать святителя Николая, крича: «Как ты можешь смотреть на все эти страдания, на то, как я мучаюсь, бьюсь одна? Видишь, мои дети умирают от голода? А ты абсолютно ничего не делаешь, для того чтобы мне помочь!» В отчаянии женщина выбежала на лестничную площадку, возможно, уже направляясь к ближайшей речке или еще что-то собираясь сделать с собой. И вдруг она споткнулась, упала, и увидела перед собой две десятирублевые купюры, сложенные крест-накрест. Женщина была потрясена, стала искать: может, кто-то уронил, нет ли кого рядом, но видит: никого нет. И она поняла, что Господь помиловал ее, и святитель Николай послал ей эти деньги.

Это произвело на нее настолько сильное впечатление, что стало началом ее обращения к Богу, к Церкви. Конечно, все мысли нехорошие она оставила, вернулась домой к своей иконочке, стала молиться, плакать, благодарить. На посланные ей деньги она купила продукты. Но самое главное, она обрела веру в то, что Господь рядом, что Он не оставляет человека и что в такие тяжелые моменты, когда человеку необходима помощь, Господь обязательно подаст ее.

Потом она стала ходить в храм. Все ее дети стали церковными православными людьми, а один сын даже стал священником.

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия
https://pravoslavnajarossia.org

Реальный рассказ афонского монаха о значимости поминовения усопших.

«Была родительская суббота, кончилась Литургия. Одни из присутствующих уже выходили из церкви, а другие остались и стали подходить к общему кануну (стоящему, по обыкновению, посреди церкви).

Я же, пишет монах, стоял на клиросе. Вышли из алтаря священник и диакон. Священник провозгласил: “Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь”. Диакон зажег свечи и стал раздавать присутствующим. И в это время я увидел, что много народа стало входить в дверь храма с улицы, а затем проникать сквозь стены и окна. Храм наполнялся множеством прозрачных теней. В этой массе я увидел женщин, мужчин и детей. Определил я по внешнему виду священников, императоров, епископов и между ними простого чернорабочего, дряхлого солдата-поселянина, бедную женщину и нищих вообще.

После возгласа священника они бесшумно, но чрезвычайно быстро заполнили весь храм, становясь тесно друг с другом. Все они как будто стремились к кануну, но почему-то не могли подойти к нему. Я не мог оторвать глаз от этой удивительной картины.

Наконец их набралось так много, что реальные молящиеся казались мне фигурами, ярко нарисованными на фоне этих удивительных теней. Они (тени), подходя в безмолвии, становились у священного алтаря. Некоторые из них как будто преклоняли колени, другие нагибали головы, точно ожидая произнесения приговора. Дети протягивали руки к свечам, горящим на кануне, и к рукам молящихся живых.

Но вот диакон вынул записки и начал читать написанные на них имена. Удивлению моему не было конца, когда я заметил, что порывистым, радостным движением выделялась то одна, то другая фигура. Они подходили к тем, кто помянул их, становились рядом, глядели на них глазами, полными любви, радостного умиротворения. Мне даже казалось, что в руках духов появилась какая-то духовная горящая свеча и они сами, молясь вместе с молящимися за них, сияли необыкновенно радостными лучами.

По мере того как прочитывалось каждое имя, из толпы безмолвных теней все более выделялось радостных фигур. Они бесшумно шли и сливались с живыми молящимися. Наконец, когда записки были прочитаны, осталось много неназванных — грустных, с поникшей долу головой, как будто пришедших на какой-то общий праздник, но забытых теми, кто бы мог пригласить их на это великое для них торжество. Некоторые из душ тревожно посматривали на дверь, словно ожидая, что, быть может, придет еще близкий им человек и вызовет их в свою очередь.

Но нет, новые лица не появлялись, и неназванным оставалось только радоваться радостью тех, которых призвали пришедшие для единения с ними.

Я стал наблюдать за общей группой молящихся, которая как бы смешалась с дрожащими в светлых лучах призраками из потустороннего мира, и увидел еще более чудную картину.

В то время, когда произносились слова “Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим” или слова “Сам, Господи, упокой души усопших раб Твоих”, видно было, как лица живых озарялись одинаковым светом с лицами отошедших, как сердца сливались в одно общее сердце, как слезы не уныния, а радости текли из глаз тех, кто носил телесную оболочку, и в то же время какой горячей любовью, беспредельной преданностью горели глаза помянутых.

При облаке дыма благовонного кадила, при струях дыма от горящих свечей раздался дивный молитвенный призыв: “Со святыми упокой…”, и я увидел, что вся церковь как один человек стала на колени и духи, имена которых были помянуты, молились и за присутствующих, и за себя, а те, о которых забыли, молились лишь за себя.

Когда окончилось молитвенное песнопение, затухли свечи и священник прочитал последний возглас, а диакон закончил общим поминовением отошедших, стоящие передо мной тени стали исчезать и оставались только люди, пожелавшие отслужить еще частную панихиду за своих усопших. Тогда я увидел на лицах такой покой, такое удовлетворение, такое обновление, которое не в силах передать.

Велик, свят и отраден для усопших обряд поминовения Православной Церковью. И как грустно бывает тем, кого предают забвению, лишая их не только радости видеть себя не забытыми, но и замедляя тем их духовное обновление и прощение их согрешений у Господа как во время панихиды, так тем более во время Литургии. Потому что с каждым разом, когда священник вынимает частицы за упокой души, души эти получают милость, приближаясь к Царствию Божию».

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия
https://pravoslavnajarossia.org

Поучительный рассказ

Я хочу рассказать про один странный случай случившийся со мной в 1975 году. Я не знаю, может это были случайности, хотя вряд ли. Решать вам.
Вы помните как нас учили в школе, во времена СССР. Бога нет, вдалбливали в наши головы, и все это враньё. Вот и я так думал. Школьное воспитание дало свой результат, и я был уверен, что так оно и есть..
В 75-м я закончил восемь классов и поехал в деревню, к бабушке, маминой маме. Жила она в двух этажном деревянном доме, семей на тридцать наверно. Общежитие в общем. У бабушки была большая икона, на которую она часто молилась.
– Бабушка, ну что ты все крестишься, нет ведь Бога
– Кто это тебе сказал такую глупость?
– В школе говорили, что все это обман
– Не говори так про Бога, а то с неба опустится крюк, зацепит тебя и утащит на небо.
Бабушка, ну что ты мне сказки рассказываешь, какой крюк, какой Бог?
– А ты иди на улицу и сам ему об этом скажи.
– Да запросто,- сказал я ей.
Разворачиваюсь, нога скользит по совершенно сухом полу, и бряк на спину…Бац головой об пол. Хорошо что пол деревянный. Сел и сижу шишку растираю.
– Что, получил- улыбнулась бабушка
– Да ну тебя, случайность это.
Через десять минут, голова прошла, и я все же решил довести дело до конца. Бабушка жила на втором этаже. Я выбежал в коридор, протянул руку к деревянным перилам что бы не оступиться, и не упасть со ступенек. Рука попадает мимо перил и я покатился по ступеням в низ. Хорошо что ступеньки деревянные. Здорово ушиб руку, аж до слёз. Держа ушибленную руку и корчась от боли захожу к бабушке.
– Что, получил,- улыбнулась бабушка.
– Да что ты заладила, получил, получил, случайно упал.
Пока мне бабка накладывала на руку отвар из трав, и завязывала какой то тряпкой, я сидел и твердил сквозь зубы, что случайность это. Затем встал со злостью и пошел на улицу…да да пошел завершать дело…упертый был.
Осторожно ступая я все же вышел на улицу. Поднял голову к верху и закричал
– Нет тебя…Бога нет.
– Ты чего орёшь,- услышал я хриплый голос за спиной
Поворачиваюсь, стоит пьяный мужик…и тресь мне в глаз…и пошел
Я представляю как вы сейчас смеётесь, но мне было не до смеха. Искры из глаз посыпались, думал двухэтажка загорится. Сижу на земле и тру глаз. Голова гудит.
Поднялся я, а голова кружится. Нога попадает в дыру, в деревянном тротуаре не было одной доски. Я падаю и ломаю два пальца на ноге.
Вот так друзья я и отдохнул в деревне. До сих пор слышу бабушкин голос,
– Ну что, получил.
Может конечно это и случайность, хотя вряд ли. Больше я не проверял.

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия

Главная

Позитив. Хитрюга Малыш

Суровый январский мороз не спеша отступал, сменялся оттепелью, задувал влажный февральский ветер, солнце в полдень уже припекало, и с крыш росли первые сосульки – вестники весны. Малыш сидел во дворе дома, жмурился на солнышко, следил за веселыми воробьями и крикливыми сороками, шумно втягивал носом потеплевший воздух.

Его кличка делала честь чувству юмора его хозяев: огромный трехцветный пес с массивной головой был настоящим собачьим великаном.

Прохожие любовались им на прогулке: антрацитово-черный Малыш с подпалом густого ярко-коричневого цвета красовался белой манишкой, белым лбом и шелковистой, длинной, густой шерстью. Умные темно-карие глаза смотрели на окружающих внимательно, спокойно и со значением – так, как будто Малыш видел вас насквозь.

Когда папа принес Малыша в дом в качестве подарка на день рождения двухлетнему Арсению, мама была недовольна: щенок по размеру вполне мог соперничать с Арсюшей. Мама сказала:

– Ну и кто из них кому будет подарком – щенок малышу или наоборот?

Мама вообще-то была доброй, но иногда довольно язвительной дамой. Малыш это сразу понял. Он смекнул, что речь идет о нем, и стал вслушиваться. Мама, которую звали Надей, спросила у папы:

– Леша, и какая же порода у этого здоровячка?

– Я уже придумал ему кличку: Малыш. Это швейцарская горная овчарка – бернский зенненхунд.

– Как-как? Это что еще за порода такая? Хендехох какой-то прямо…

– Надюш, ну что ты… Это же самый верный и преданный пес! Служит в отрядах спасателей, работает как поисковая собака, помогает полиции, работает на Красный Крест… Эти собаки считают своим долгом заботиться обо всех членах семьи, особенно защищают детей… Арсюшку и тебя будет катать на санках…

– Ага… Такой кароший поисковый немецкий собак! Выполняет любой командований! Поискивает и таскает курку, млеко, яйки для хитрый немецкий хозяин! Ладно, Хендехох, пойдем тебя покормим…

Малыш внимательно посмотрел на маму, а потом опустил голову – он не понравился маме, это было уже ясно. Мама сказала:

– Смотри, он, кажется, обиделся… Ах ты, щенок этакий! Уже он что-то понимает! Хитрюга ты, вот ты кто!

С тех пор мама так и звала Малыша Хитрюгой и часто повторяла, что он – самый хитрый пес на свете. Нужно сказать, что ее укоры были не беспочвенны. Малыш на самом деле отличался хитростью. С папой он не хитрил: папа – хозяин. А вот с мамой, особенно в отсутствие папы, Малыш хитрил.

Уезжает папа в командировку. А Малыш обычно гуляет вокруг дома: за забор его выводит только папа на поводке. И вот приходит к Наде приятельница и с порога заявляет:

– Твой Хитрюга по поселку разгуливает, променад совершает.

– Лен, что ты, он без Леши возле дома только гуляет, у будки своей сидит.

– А я тебе говорю, что он ходит по поселку! Причем, видимо, понимает, что своими размерами может напугать прохожих. Так он, когда мимо людей проходит, голову старательно заворачивает: типа я на вас никакого внимания не обращаю, никакого дела мне до вас нет, я тут по своим делам прогуливаюсь!

Мама спрашивает с недоумением:

– По каким таким своим делам?!

– Надя, что ты как маленькая! Невесту высматривает! А может, просто ландшафт изучает! Кто говорил, что у него кароший немецкий поисковый собак, а? Вот он у тебя и занимается поисками! У дома-то ему скучно… Он и сейчас, наверное, пока мы разговариваем, уже пошел рекогносцировку окрестностей производить!

Мама бросается к окну, из которого просматриваются и будка, и двор: Малыша действительно нет на месте! Выбегают на задворки и видят: около бани у забора снегу намело столько, что через забор даже маленький песик легко перепрыгнет, а уж Малышу – просто перешагнуть. И видят они, что Малыш у забора стоит и уже перемахнуть через него собирается. Мама только выдохнула:

– Ах, Хитрюга, куда же ты собрался?!

Малыш тут же лапу отдергивает и, в мамину сторону не оборачиваясь, начинает усиленно делать вид, что он никуда и не собрался, а так просто – что-то ищет рядом с забором. Попятился-попятился задом и вот уже от забора далеко. Тогда только оборачивается и смотрит на маму честными-пречестными глазами.

Мама с приятельницей, взглянув друг на друга, начинают смеяться. Ну, сколько они там друг на друга смотрели – полминуты, минуту, может… Оборачиваются к Малышу – а его уже след простыл! Ушел, Хитрюга!

Приезжает папа, а мама ему на собаку жалуется. Так и так, дескать, убегал. А Малыш голову свою большую положит на передние лапы и ворчит громко в лапы, прямо-таки негодует на маму вроде: и как можно так ябедничать!

– Надюш, ты просто его не любишь! Не гладишь никогда, за ушами не чешешь, Малышом не зовешь!

– Не люблю я хитрых! И вообще: ест он как лошадь, шерсти с него масса, а толк какой?! Лучше бы завели маленького песика!

Малыш перестал ворчать в лапы, встал и ушел.

– Вот теперь ты, Надя, его совсем обидела!

– Подумаешь: обидела! Сам виноват – хитрит, убегает!

Вот такие отношения сложились у мамы с Малышом. Кто знает, может об этом он и размышлял, сидя у будки в солнечный февральский денек, когда с крыши закапала первая капель.

Дверь распахнулась, вышли хозяева. Открыли калитку, стали прогуливаться. Мама с папой обсуждают будущий ремонт, а четырехлетний Арсюша вокруг бегает. Рядом с домом возвышались две большие кучи песка и кирпичей, недавно привезенные и приготовленные для ремонта. Внезапно пес насторожился: Арсений полез на кучу песка. Залез на самый верх и радостно кричит:

– Мама-папа, а отсюда далеко всё видно! Смотрите: где я!

Только мама с папой обернулись, как Арсюша оступился и стал падать с кучи песка на кирпичи головой вниз…

Чуть позже мама рассказывала об этом подруге так:

– Лена, это всё было как в кошмарном сне! Как в замедленной съемке! Мы с Лешей бросились к ребенку, но уже было понятно, что мы не успеваем, что он сейчас прямо головой влетит в эту кучу кирпичей со всей скоростью падения! Я как бы со стороны слышала свой крик. И тут что-то молниеносно метнулось мимо нас! Малыш бросился к кирпичам, лег спиной на них и принял Арсюшу в свои собачьи объятия! И когда мы подбежали – увидели, что Арсений попал головой как раз в собачий живот! А Малыш еще его и лапами обхватил! Нет, ты только представь: обнял лапами и держит!

– Да… Арсюша не ушибся?

– Нет, он и не понял даже – встает, смеется, Малыша отталкивает!

– А Хитрюга не ушибся?

– Никакой он и не Хитрюга! Он просто очень умный! Малыш-Малышенька, иди сюда, радость моя! – пропела нежно мама.

И Малыш не спеша, с достоинством подошел к ней и терпеливо сидел, пока мама ласково гладила его по огромной голове и чесала за ушами.

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия

Главная

Несколько дней из жизни Фокса / Записки монастырского кота /

10 марта. Завтра моя жизнь изменится – я переезжаю на новое место жительства. Надеюсь, мне там понравится.

15 марта. Такого даже я себе представить не мог, а уж у меня фантазия хоть куда. За эти дни я кое-что выяснил. Жить я теперь буду в монастыре. Тут так красиво, тихо и необычно. В монастыре живут монахини. Их немного, но они очень хорошие. Каждое утро они собираются в большой комнате и молятся. Вчера узнал, что эта комната называется храм. Там все так красиво. Жаль, меня туда не пускают. Может, завтра пустят.

17 марта. Зря я надеялся. Хотел заглянуть в ту часть храма, которую монахини называют алтарь, да чуть не схлопотал. Обидно. Хотя они и сами туда не ходят. Потихоньку разберусь, что тут к чему, а мое природное любопытство поможет.

19 марта. Меня все любят. Больше всех меня любит игуменья. Все ее называют ласково матушка Евфросиния. Она в монастыре самая главная, и все её уважают и слушаются. Написав про один день, я столько раз упомянул слово любовь. Наверное, это самое главное в монастыре.

23 марта. Теперь я точно знаю, что каждый воскресный и праздничный день к нам в гости приходит много людей. Они все заходят в храм, зажигают свечи, отчего там становится еще прекрасней. А как в эти дни поют монахини! Слушал бы и слушал. А еще я познакомился с батюшкой, когда пытался повторить попытку проникнуть в алтарь. Попытка не удалась.

4 апреля. Я уже обжился и все здесь знаю. Самое главное, я знаю, где мне всегда нальют вкусного молочка, а иногда и даже рыбки перепадет. Монахини же едят очень мало, а иногда мне кажется, что даже и не каждый день. Комната, где они кушают, называется трапезная. Никогда раньше не слышал такого слова. Да что я вообще слышал и знал до жизни в монастыре? Только где бы помягче поспать да как что-нибудь вкусненькое со стола стащить. Здесь себя так вести как-то неудобно, да и не хочется.

28 апреля. Сегодня, похоже, праздник. Много людей пришло на службу. Хотел незаметно улизнуть в какое-нибудь укромное местечко, да не успел. Ко мне подошел мальчик. Я знаю этого мальчика. Он часто бывает у нас в храме со своей бабушкой. Его зовут Коля. Он очень добрый. Мальчик меня погладил. Я замурлыкал и заснул. Проснулся я уже в своей комнате. Со мной часто такое случается. Я оглянулся: никого в комнате по-прежнему не было. Окно было приоткрыто – я выскочил на улицу. Ярко светило солнце. Во дворе резвились дети, кормили белок. Белки – это мои друзья. Жаль, что они не могут свободно бегать по двору. Вот бы дел мы с ними натворили! Я каждый день навещаю белок и рассказываю последние новости. Вот сейчас, например, в монастыре готовятся к какому-то важному событию. Пока ещё не разобрался к какому, но всему свое время.

15 мая. Произошло то, о чем я говорил. Сложно описать словами это событие. Но я попробую. В монастырь прибыли мощи Святителя Спиридона Тримифунского. Святой Спиридон был настоящим угодником Божиим, и поклониться его мощам пришли около 50 000 человек. И это всего за сутки. Столько людей сразу я не видел никогда в жизни. Но все терпеливо ждали своей очереди: и дети, и старики. Да и за время ожидания можно было подумать о жизни: у каждого есть о чем помолиться. Да, такое бывает раз в жизни и не забудется никогда!

10 августа. Почти пролетело лето. В заботах всегда время проходит быстрее. Теперь я настоящий монастырский кот. У меня даже есть свое послушание – охранять монастырь от мышей. Нет, я их не ем, но к монастырю и близко не подпускаю. В монастыре с каждым днем становится все красивее и красивее. Везде порядок и уют. Но самое лучшее место – храм. Жалко, мне туда не удается пробраться.

13 августа. Мы готовимся к освящению храма. Уже почти готовы: везде порядок, сестры много молятся. Я тоже помогаю, как могу. Ну как помогаю? Стараюсь не мешать…

14 августа. Сегодня в монастыре освящен домовой храм. Все прошло очень торжественно. Я вообще самый счастливый кот в мире. Быть свидетелем таких событий не каждый удостоится. А еще меня сегодня погладил сам владыка Иоанн.

13 сентября. На службу к нам приходит много людей. Кто пешком, а кто и на машине. А сегодня мы встречали гостей, которые приехали на велосипедах. Их много, и это все молодые люди. Юноши и девушки из православных братств участвуют в вело-крестном ходу по монастырям Брестской епархии. Были они у нас недолго, отдохнули и поехали дальше. Ведь им еще надо проехать много километров, чтобы успеть на праздник преподобномученика Афанасия, игумена Брестского. Все участники веселые, радостные, даже не скажешь, что они устали в пути. Жаль, мне нельзя с ними.

20 февраля. У нас все течет своим чередом. Все обустраивается. И на улице, и в помещении – везде порядок. Скоро нашему монастырю 550 лет. Я и не знал, что бывают такие цифры. 550 лет… Наверное, это очень много? Сколько всего сделано за последнее время (не без моего участия)! Обитель возрождается. Надеюсь, и через 1000 лет здесь будет звучать монашеская молитва.

Паничева Ольга

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия

Главная

“Филипповки” – рассказ о Рождественском посте. И.С. Шмелев 

Предлагаем Вам замечательный рассказ И. С. Шмелева: – “Филиповки”, в котором Иван Сергеевич вспоминает насыщенное яркими православными красками – свое далекое прекрасное “предрождественское” детство…

“Зима, как с Михайлова Дня взялась, так на грязи и улеглась: никогда на сухое не ложится, такая уж примета. Снегу больше аршина навалило, и мороз день ото дня крепчей. Говорят, — даст себя знать зима. Василь-Василич опять побывал в деревне и бражки попил, бока поотлежал, к зиме-то. Ему и зимой жара: в Зоологическом с гор катать, за молодцами приглядывать, пьяных не допускать, шею бы не сломали, катки на Москва-реке и на прудах наладить, к Николину Дню поспеть, Ердань на Крещенье ставить, в рощах вывозку дров наладить к половодью, да еще о каком-то «ледяном доме» все толкуют, — делов не оберешься, только повертывайся. Что за «ледяной дом»? Горкин отмахивается: «чудит папашенька, чего-то еще надумал». Василь-Василич, пожалуй, знает, да не сказывает, подмаргивает только:

— Так удивим Москву, что ахнут!..

Отец радуется зиме, посвистывает-поет:

Пришла зима, трещат морозы,
На солнце искрится снежок;
Пошли с товарами обозы
По Руси вдоль и поперек.

Реки стали, ровная везде дорога. Горкин загадку мне загаднул: «без гвоздика, без топорика, а мост строит»? Не могу я разгадать, а простым-просто: зима. Он тоже зиме рад. Когда-а еще говорил, — ранняя зима будет, — так по его и вышло: старинному человеку все известно. Отец побаивается, ну-ка возьмется оттепель. Горкин говорит — можно и горы накатывать, не сдаст. Да дело не в горах: а вот «ледяной дом» можно ли, ну-ка развалится? Про «ледяной дом» и в «Ведомостях» уж печатали, вот и насмешим публику. Про «ледяной дом» Горкин сказать ничего не может, дело незнамое, а оттепели не будет — это уж и теперь видать: лед на Москва-реке больше четверти, и дым все столбом стоит, и галки у труб жмутся, а вот-вот и Никольские морозы… — не сдаст нипочем зима. Я спрашиваю:

— Это тебе Бог сказал?
— Чего говоришь-то, глупый, Бог с людьми не говорит.
— А в «Священной Истории»-то написано — «сказал Бог Аврааму-Исааку…»?
— То — святые. Вороны мне сказали. Как так, не говорят?.. повадкой говорят. Коль ворон сила налетела еще до заговен, уж не сумлевайся, ворона больше нас с тобой знает-чует.
— Ее Господь умудряет?

— Господь всякую тварь умудряет. Василь-Василич в деревню ездил, тоже сказывает: ранняя ноне зима будет, ласточки тут же опосле Успенья отлетели, зимы боятся. И сорок, говорит, несметная сила навалилась, в закутки тискаются, в соломку… — лютая зима будет, такая уж верная примета. Погляди-ка, вороны на помойке с зари толкутся, сила ворон, николи столько не было.

И верно: никогда столько не было. Даже на конуре Бушуя, корочку бы урвать какую. А вчера понес Трифоныч щец Бушую остаточки, дух-то как услыхали сытный, так все и заплясали на сараях. И хитрущие же какие! Бушуй к шайке близко не подпускает, так они что же делают!.. Станет он головой над шайкой, рычит на них, а они кругом уставятся и глядят, — никак к шайке не подскочить, жизни-то жалко. Вот одна изловчится, какая посмелей, заскочит сзаду — дерг Бушуя за хвост! Он на нее — гав-гав!.. — от шайки отвернется, а тут — цоп, из шайки, какая пошустрей, — и на сарай, расклевывать. Так и добывают на пропитание, Господь умудряет. Они мне нравятся, и Горкин их тоже любит, — важнецкие, говорит. В новые шубки к зиме оделись, в серенькие пуховые платочки, похаживают вразвалочку, как тетеньки какие.

* * *

В Зоологическом саду, где всякие зверушки, на высоких деревянных горах веселая работа: помосты накатывают политым снегом, поливают водой из кадок, — к Николину Дню «скипится». Понесли со двора елки и флаги, для убранки, корзины с разноцветными шарами-лампионами, кубастиками и шкаликами, для иллюминации. Отправили на долгих санях железные «сани-дилижаны», — публику с гор катать. Это особенные сани, из железа, на четверых седоков, с ковровыми скамейками для сиденья, с поручнями сзади для молодцов-катальщиков, которые, стоя сзади, на коньках, рухаться будут с высоких гор. А горы высокие, чуть ли не выше колокольни. Повезли вороха беговых коньков, стальных и деревянных, и легкие саночки-самолетки с бархатными пузиками-подушками, для отчаянных, которым кричат вдогон — «шею-то не сломи-и!..» И стульчики на полозьях — прогуливать по ледяному катку барынек с детьми, вороха метел и лопат, ящики с бенгальскиими огнями, ракетами и «солнцами», и зажигательную нитку в железном коробе, — упаси Бог, взорвется! Отец не берет меня:

— Не до тебя тут, все как бешеные, измокши на заливке.
И Горкин словечка не замолвит, еще и поддакивает:
— Свернется еще с горы, скользина теперь там.

Василь-Василич отбирает отчаянных — вести «дилижаны» с гор. Молодцы — рослые крепыши, один к одному, все дерзкие; публику рухать с гор — строгое дело, берегись. Всем делает проверку, сам придумал; каждому, раз за разом, по два стакана водки, становись тут же на коньки, руки под мышки, и — жарь стояком с горы. Не свернулся на скате — гож. Всегда начинает сам, в бараньей окоротке, чтобы ногам способней. Не свернется и с трех стаканов. В прошедшем году Глухой свернулся, а все напрашивается: «мне головы не жалко!» И всем охота: и работка веселая, и хорошо на чаи дают. Самые лихие из молодцов просят по третьему стакану, готовы и задом ахнуть. Василь-Василич, говорят, может и с четырех без зазоринки, может и на одной ноге, другая на отлете.

Принесли разноцветные тетрадки с билетами, — «билет для катанья с гор». В утешение мне дают «нашлепать». Такая машинка на пружинке. В машинке вырезано на медной платке — имя-отчество и фамилия отца, — наша. Я всовываю в закраинку машинки бочки билетов, шлепаю ладошкой по деревянному круглячку машинки, и на билете выдавится, красиво так.

* * *
Завтра заговины перед Филиповками. Так Рождественский Пост зовется, от апостола Филиппа: в заговины, 14 числа ноября месяца, как раз почитание его. А там и Введение, а там и Николин День, а там… Нет, долго еще до Рождества.
— Ничего не долго. И не оглянешься, как подкатит. Самая тут радость и начинается — Филиповки! — утешает Горкин. — Какая-какая… самое священное пойдет, праздник на празднике, душе свет. Крестного на Лександру Невского поздравлять пойдем, пешком по Москва-реке, 23 числа ноября месяца. Заговеемся с тобой завтра, пощенье у нас пойдет, на огурчиках — на капустке кисленькой-духовитой посидим, грешное нутро прочистим, — Младенца-Христа стречать. Введенье вступать станет — сразу нам и засветится.

— Чего засветится?
— А будто звезда засветится, в разумении. Как-так, не разумею? За всеношной воспоют, как бы в преддверие, — «Христос рождается — славите… Христос с небес — срящите…» — душа и воссияет: скоро, мол, Рождество!.. Так все налажено — только разумей и радуйся, ничего и не будет скушно.

На кухне Марьюшка разбирает большой кулек, из Охотного Ряда привезли. Раскапывает засыпанных снежком судаков пылкого мороза, белопузых, укладывает в снег, в ящик Судаки крепкие, как камень, — постукивают даже, хвосты у них ломкие, как лучинки, искрится на огне, — морозные судаки, седые. Рано судак пошел, ранняя-то зима. А под судаками, вся снежная, навага! — сизые спинки, в инее. Все радостно смотрят на навагу. Я царапаю ноготком по спинке, — такой холодок приятный, сладко немеют пальцы. Вспоминаю, какая она на вкус, дольками отделяется; и «зернышки» вспоминаю: по две штучки у ней в головке, за глазками, из перламутра словно, как огуречные семечки, в мелких-мелких иззубринках. Сестры их набирают себе на ожерелья, — будто как белые кораллы. Горкин наважку уважает, — кру-уп-ная-то какая нонче! — слаще и рыбки нет. Теперь уж не сдаст зима. Уж коли к Филиповкам навага, — пришла настоящая зима. Навагу везут в Москву с далекого Беломорья, от Соловецких Угодников, рыбка самая нежная, — Горкин говорит — «снежная»: оттепелью чуть тронет — не та наважка; и потемнеет, и вкуса такого нет, как с пылкого мороза. С Беломорья пошла навага, — значит, и зима двинулась: там ведь она живет.

Заговины — как праздник: душу перед постом порадовать. Так говорят, которые не разумеют по духовному. А мы с Горкиным разумеем. Не душу порадовать, — душа радуется посту! — а мамону, по слабости, потешить.

— А какая она, ма-мона… грешная? Это чего, ма-мона?

— Это вот самая она, мамона, — смеется Горкин и тычет меня в живот. — Утро-ба грешная. А душа о посте радуется Ну, Рождество придет, душа и воссияет во всей чистоте, тогда и мамоне поблажка: радуйся и ты, мамона!

Рабочему народу дают заговеться вдоволь, — тяжелая зимняя работа: щи жирные с солониной, рубец с кашей, лапша молочная. Горкин заговляется судачком, — и рыбки постом вкушать не будет, — судачьей икоркой жареной, а на заедку драчену сладкую и лапшу молочную: без молочной лапши говорит, не заговины.

Заговины у нас парадные. Приглашают батюшку от Казанской с протодьяконом — благословит на Филиповки. Канона такого нет, а для души приятно, легкосгь душе дает — с духовными ликами вкушать. Стол богатый, с бутылками «ланинской», и «легкое», от Депре-Леве. Протодьякон «депры» не любит, голос с нее садится, с этих-там «икемчиков-мадерцы», и ему ставят «отечественной, вдовы Попова». Закусывают, в преддверие широкого заговенья, сижком, икоркой, горячими пирожками с семгой и яйцами. Потом уж полные заговины — обед. Суп с гусиными потрохами и пирог с ливером.

Батюшке кладут гусиную лапку, тоже и протодьякону. Мне никогда не достается, только две лапки у гуся, а сегодня как раз мой черед на лапку: недавно досталось Коле, прошедшее воскресенье Маничке, — до Рождества теперь ждать придется, Маша ставит мне суп, а в нем — гусиное горло в шерявавой коже, противное самое, пупырки эти. Батюшка очень доволен, что ему положили лапку, мягко так говорит: «верно говорится — „сладки гусины лапки”. Протодьякон — цельную лапку в рот, вытащил кость, причмокнул, будто пополоскал во рту, и сказал: „по какой грязи шлепала, а сладко!” Подают заливную осетрину, потом жареного гуся с капустой и мочеными яблоками, „китайскими”, и всякое соленье, моченую бруснику, вишни, смородину в веничках, перченые огурчики-малютки, от которых мороз в затылке.

Потом — слоеный пирог яблочный, пломбир на сливках и шоколад с бисквитами. Протодьякон просит еще гуська, — „а припломбиры эти”, говорит, „воздушная пустота одна”. Батюшка говорит, воздыхая, что и попоститься-то, как для души потреба, никогда не доводится, — крестины, именины, самая-то именинная пора Филиповки, имена-то какие все: Александра Невского, великомученицы Екатерины, — „сколько Катерин в приходе у нас, подумайте!” — великомученицы Варвары, Святителя Николая-Угодника!.. — да и поминок много… завтра вот старика Лощенова хоронят… — люди хлебосольные, солидные, поминовенный обед с кондитером, как водится, готовят…». Протодьякон гремит-воздыхает: «гре-хи… служение наше чревато соблазном чревоугодия…» От пломбира зубы у него что-то понывают, и ему, для успокоения накладывают сладкого пирога. Навязывают после обеда щепной коробок детенкам его, «девятый становится на ножки!» — он доволен, прикладывает лапищу к животу-горе и воздыхает: «и оставиша останки младенцам своим». Батюшка хвалит пломбирчик и просит рецептик — преосвященного угостить когда.

Вдруг, к самому концу, — звонок! Маша шепчет в дверях испуганно:

— Палагея Ивановна… су-рьезная!.. Все озираются тревожно, матушка спешит встретить, отец, с салфеткой, быстро идет в переднюю. Это родная его тетка, «немножко тово», и ее все боятся: всякого-то насквозь видит и говорит всегда что-то непонятное и страшное. Горкин ее очень почитает: она — «вроде юродная», и ей будто открыта вся тайная премудрость. И я ее очень уважаю и боюсь попасться ей на глаза. Про нее у нас говорят, что «не все у ней дома», и что она «чуть с приглинкой». Столько она всяких словечек знает, приговорок всяких и загадок! И все говорят — «хоть и с приглинкой будто, а у-умная… ну, все-то она к месту, только уж много после все отрывается, и все по ее слову». И, правда, ведь: блаженные-то — все ведь святые были!

Приходит она к нам раза два в год, «как на нее накатит», и всегда заявляется, когда вовсе ее не ждут. Так вот, ни с того ни с сего и явится. А если явится — неспроста. Она грузная, ходит тяжелой перевалочкой, в широченном платье, в турецкой шали с желудями и павлиньими «глазками», а на голове черная шелковая «головка», по старинке. Лицо у ней пухлое, большое; глаза большие, серые, строгие, и в них — «тайная премудрость». Говорит всегда грубовато, срыву, но очень складно, без единой запиночки, «так цветным бисером и сыплет», целый вечер может проговорить, и все загадками-прибаутками, а порой и такими, что со стыда сгоришь, — сразу и не понять, надо долго разгадывать премудрость. Потому и боятся ее, что она судьбу видит, Горкин так говорит. Мне кажется, что кто-то ей шепчет, — Ангелы? — она часто склоняет голову набок и будто прислушивается к неслышному никому шепоту — судьбы?..

Сегодня она в лиловом платье и в белой шали, муаровой, очень парадная. Отец целует у ней руку, целует в пухлую щеку, а она ему строго так:

— Приехала тетка с чужого околотка… и не звана, а вот и она!

Всех сразу и смутила. Мне велят приложиться к ручке, а я упираюсь, боюсь: ну-ка она мне скажет что-нибудь непонятное и страшное. Она будто знает, что я думаю про нее, хватает меня за стриженый вихорчик и говорит нараспев, как о. Виктор:

— Рости, хохолок, под самый потолок!
Все ахают, как хорошо да складно, и Маша, глупая, еще тут:
— Как тебе хорошо-то насказала… богатый будешь!
А она ей:
— Что, малинка… готова перинка?

Так все и охнули, а Маша прямо со стыда сгорела, совсем спелая малинка стала: прознала Палагея Ивановна, что Машина свадьба скоро, я даже понял.

Отец спрашивает, как здоровье, приглашает заговеться, а она ему:
— Кому пост, а кому погост!
И глаза возвела на потолок, будто там все прописано.
Так все и отступили, — такие страсти!

Из гостиной она строго проходит в залу, где стол уже в безпорядке, крестится на образ, оглядывает неприглядный стол и тычет пальцем:

— Дорогие гости обсосали жирок с кости, а нашей Палашке — вылизывай чашки!

И не садится. Ее упрашивают, умасливают, и батюшка даже поднялся, из уважения, а Палагея Ивановна села прямиком-гордо, брови насупила и вилкой не шевельнет. Ей и сижка-то, и пирожка-то, и суп подают, без потрохов уж только, а она кутается шалью натуго, будто ей холодно, и прорекает:

— Невелика синица, напьется и водицы…
И протодьякон стал ласково говорить, расположительно:
— Расскажите, Палагея Ивановна, где бывали, чего видали… слушать вас поучительно…
А она ему:
— Видала во сне — сидит баба на сосне.
Так все и покатились. Протодьякон живот прихватил, присел, да как крякнет!.. — все так и звякнуло. А Палагея Ивановна строго на него:
— А ты бы, дьякон, потише вякал!
Все очень застыдились, а батюшка отошел от греха в сторонку.
Недолго посидела, заторопилась — домой пора. Стали провожать. Отец просит:
— Сам вас на лошадке отвезу.
А она и вымолвила… после только премудрость-то прознали:
— Пора и на паре, с песнями!..
Отец ей:
— И на паре отвезу, тетушка…
А она погладила его по лицу и вымолвила:
— На паре-то на масленой катают.

На масленице как раз и отвезли Палагею Ивановну, с пением «Святый Боже» на Ваганьковское. Не все тогда уразумели в темных словах ее. Вспомнили потом, как она в заговины сказала отцу словечко. Он ей про дела рассказывал, про подряды и про «ледяной дом», а она ему так, жалеючи:

— Надо, надо ледку… горячая голова… остынет.

Голову ему потрогала и поцеловала в лоб. Тогда не вникли в темноту слов ее…

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия
http://pravoslavnajarossia.ru

Рассказ. «Меня не зовут, сам прихожу…»

Иду как-то по Центральному рынку. Лето. Жарко. Время к вечеру клонится. Народу много снует туда-сюда, а я с полнешенькими сумками: набрала фруктов, собралась к маме в больницу. На парковке дети с моим папой ждут, вот и тороплюсь к ним. Тут вижу – навстречу идет дедуля, на моего дедушку чем-то похож, разве что ростом повыше, да волосы длинные, до плеч, да борода роскошная.

Весь белешенек, но крепкая поступь, статная. Улыбается мне и говорит: «Ох, набрала-то сколько!» Отвечаю, что мама в больнице. И так мне захотелось угостить его…

«Угощайтесь, — говорю, — добрый человек». А он и не отказывается, мешочек протягивает — я и не заметила, что у него что-то в руках было. Взял фрукты и протягивает мне сверток – будто книга какая-то в бумагу завернута. Я в нерешительности: брать – не брать? А он тоном, не терпящим возражения, повторяет: «Бери, тебе нужнее».

Разворачиваю – а это икона Божией Матери, старая такая, в медном окладе. По рисункам паутинка, как на старых картинах, бархат повытерся – видимо, очень старая. «Поправится мать твоя, и отец бегать будет». И еще много чего рассказывает, советы мудрые дает. Спрашиваю: «Как Вас зовут?» Думаю: в церковь пойду, свечку ему за здоровье поставлю, заздравную закажу. А он шутит: «Меня не зовут, сам прихожу».

И смеется. И так мне легко, тепло на душе стало…

И все-таки я решила заплатить ему. Деньги достала, а старца-то и нет. Подхватила сумки, бегаю по рынку, ищу его, у людей спрашиваю. Так и не нашла. Мама мне потом говорила, что это, наверно, сам Николай Чудотворец мне повстречался в добрый час.

Мы в тот день домой приехали – а лифт-то не работает. Я забеспокоилась, как папа на восьмой этаж поднимется, а он идет потихоньку, ступеньку за ступенькой переступает, отдохнет немножко и снова шагает. Так и пошли его ножки. Слава Господу Богу, дожил до 90 лет.

А икона до сих пор у нас в доме хранится, да на солнышке ярче золота поблескивает. У нас как-то воры побывали: что поценнее – украли, что-то разбили, а икону не тронули: видно, не по зубам она им пришлась. Так вот и живем: добра особого не нажили, а вот мир да любовь в доме поселились. Помогает, видно, икона-то.

Крепким оказалось благословение того старца, на пользу пошли советы.

В добрый час Господь Бог послал к нам Николая Чудотворца!

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия

Главная