На крыше вагона

Голод был тогда в Москве. Выдавали на человека по осьмушке хлеба с мякиной. Ничего нет: ни картошки, ни крупы, ни капусты, а уж о мясе забывать стали.

Александра, Екатерина и я пришли к отцу нашему духовному Михаилу проситься в поездку за хлебом. Многие уезжают с вещами и привозят хлеб, почему же и нам не съездить.

Отец Михаил выслушал нас, неодобрительно покачал головой, подошел к иконе и долго молился. Потом повернулся к нам и сказал: «Вручаю вас Заступнице нашей Матери Божией. Возьмите каждая по образку Владимирской и молитесь Ей. Она и святой Георгий помогут вам. Трудно, ох, как трудно будет. Я за вас здесь тоже молиться буду». И как бы не для нас сказал:

— Матерь Божия и угодниче Божий Георгие, помогите им, спасите и сохраните от опасностей, страха и поругания.

Вот так мы и поехали. Всю дорогу вспоминали, почему наш батюшка святого Георгия призывал?

Родные нас долго не отпускали, но мы поехали. Из Москвы ехали в теплушках, где на подножках, в тамбурах. Сентябрь был на исходе.

Наменяли мы пуда по два муки и по пуду пшена. Тащим, мучаемся, но очень счастливы.

Застряли далеко от Москвы. Всюду заградительные отряды отнимают хлеб. На станциях в поезда не сажают. Идут только воинские эшелоны.

Три дня сидели на станции, питались луком и жевали сухое пшено. До сих пор его вкус на губах чувствую. Ночью пришел большой состав из товарных вагонов. Пошли разговоры, что это воинский и идет в сторону Москвы. Утром открылись двери, солдаты высыпали из вагонов и пошли менять у крестьян яблоки, соленые огурцы, печеную репу, лук. Проситься в вагон боимся. Женщины говорят, что к солдатам в вагоны влезать опасно. Рассказывают ужасы.

Где-то вспыхнула холера. Страшно и безвыходно. Вот тогда и вспомнили слова отца Михаила. Солдаты сидят на полу, на нарах, курят, смеются, сплевывают семечки, кричат: «Бабы, к нам! Прокатим! Скоро поедем!» Мы боимся. Несколько женщин решаются ехать. Солдаты с шутками втаскивают их в вагоны.

Несколько женщин, в том числе и мы, юные, решаем влезть на крышу вагона — другого способа ехать нет. С трудом взбираемся по лесенке, втаскиваем мешки. Солнце печет. Распластываемся на середине ребристой крыши.

Мы молимся. На крышах почти все заполнено, в основном, одними женщинами. Паровоз нестерпимо дымит, топят дровами. Наконец поезд сдвигается с места и, набирая скорость, идет вперед.

Проплывает станция, заполненная шумящей толпой людей, некоторые пытаются вскочить на буфера, подножки, срываются, падают и опять делают попытки уехать, но это удается немногим.

Поезд вышел в степь, глухую, безлюдную. Черный дым паровоза. Искры жгут руки, лицо, прожигают одежду, мешки. Отмахиваемся от искр, словно от мух, тушим друг на друге, отряхиваемся.

Саша тихо просит, чтобы мы все трое легли друг к другу головами. Осторожно перекладываемся, и Саша по памяти читает нам акафист Владимирской Божией Матери. Читает его несколько раз.

Жарко, душно, трудно гасить искры и цепляться за гребни крыши. Мешки съезжают в сторону, их беспрерывно приходится поправлять.

Едем, едем. Вдруг поезд внезапно останавливается. С поезда соскакивают люди, бегут вдоль состава, что-то обсуждают. Поезд стоит. Мы лежим. Солнце опускается за горизонт. Искры больше не летят. Хочется пить. Двери вагонов открываются, солдаты выскакивают, идут к редким придорожным кустам, беззлобно ругаются, смеются. Мы сверху смотрим на них.

Вдруг кто-то из солдат восклицает: «Братва, баб-то сколько на крышах!» И мгновенно происходит перемена в настроении. «Ребята! Айда к бабам!».

Вагоны пустеют, все высыпают на насыпь. Многие лезут на крыши. Шум, смех, крики, визг.

«Господи! — проносится мысль, — что же делать?» На крышах появляются солдаты, сперва немного, но потом все больше и больше. С соседних крыш раздаются крики, кто-то просит, умоляет, плачет. «Охальник! Что делаешь? Я тебе в матери гожусь!» — «Солдатики! хлебушка-то не повредите, дома дети мал-мала-меньше остались голодные». — «Хлеб твой, тетка, не повредим, нас начальство кормит». Сапоги стучат по железу, гулко, страшно. Кто-то из женщин исступленно рыдает, молит, кто-то борется, прыгает с крыши, разбивается. Несколько солдат появляются и на нашей крыше. Я молюсь, обращаясь к Божией Матери. Катя, прижавшись ко мне, плачет и, всхлипывая, молится вслух. Саша сурово смотрит — я знаю, она не сдастся, не отступит. Вспоминаю слова отца Михаила о святом Георгии, начинаю просить и его.

Обходя других женщин, к нам подходит солдат, скуластое лицо, гладкая стриженая голова, бездумные раскосые глаза. Хватает меня за руку и говорит примиряюще: «Ложись девка, не обижу!». Я отталкиваю его, начинаю отступать и, смотря ему в лицо, крещусь несколько раз. Беззлобно ухмыляясь, он наступает, протянув вперед руки. На крышах копошатся, борются, просят, сдаются. Всякая борьба, конечно, бессмысленна, солдат много, и они совершенно не представляют того, что делают. Им кажется происходящее веселым развлечением. Сопротивление смешит их и еще больше разжигает.

Раскосый идет, я отступаю. Катя кричит: «Крыша кончается». Отступать некуда. Снизу поднимается матрос в тельняшке, высокого роста, с озлобленным лицом, на котором, сверкают, именно сверкают, большие глаза.

Матрос хватает меня за плечи, отстраняет в сторону и говорит сильным, но дрожащим от злости голосом: «Спокойно, сейчас разберемся, а с крыши всегда успеешь спрыгнуть». Шагает к раскосому, бьет его в грудь и говорит: «А ну… вон отсюда!» — после чего раскосый немедленно спрыгивает в провал между вагонами. Матрос идет по крыше, подходит к какому-то лежащему солдату, поднимает его за шиворот и кричит: «Ты что, контра, делаешь, рабоче-крестьянскую власть и армию позоришь!»

Солдат отчаянно ругается, пытается ударить матроса, но тот выхватывает наган и стреляет ему в лицо. Падая, солдат соскальзывает с крыши и летит на насыпь.

Начинается митинг. На крышах остаются одни женщины и несколько мешочников-мужчин. Митинг продолжался минут пятнадцать, но паровоз стал подавать гудки, солдаты забрались в вагоны, наскоро похоронив расстрелянного. Матрос, подойдя к нам, сказал: «Пошли, девушки, в вагон, спокойней доедете».

Относились к нам очень хорошо в вагоне, кормили, поили. Матрос, его звали Георгий Николаевич Туликов, был комиссар полка. Саша рассказывала ему, малознакомому человеку, о нас, о вере, об университете, о том, как мы надеялись на помощь Матери Божией и святого Георгия, находясь на крыше. Георгий задумчиво слушал нас, ни разу не осудив, не выразив насмешки.

Два или три раза поезд встречали заградительные отряды, пытаясь снять сидевших на крыше женщин и зайти в вагоны, но, встреченные вооруженной охраной поезда, с руганью и угрозами отходили. Довезли нас до Подольска, дальше эшелон не шел. Георгий и спутники его посадили нас в пригородный поезд, и мы благополучно доехали до Москвы.

Прощаясь, мы благодарили Георгия и тех из военных, кто ехал в вагоне. На прощание Георгий сказал: «Может быть, и встретимся, жизнь-то переплетенная».

А Саша, наша тихая Саша, всегда излучавшая умеренность и спокойствие, подошла к Георгию, положила ему руки на плечи и сказала: «Да сохранит вас Бог для хороших дел и будьте всегда добрым, отзывчивым. Прощайте!». И низко поклонилась в пояс.

Радость родных по поводу нашего возвращения была безмерна, а мы, только успев умыться, поспешили к отцу Михаилу.

Батюшка нас уже дожидался. Выслушав нас, сказал:

— Благодарю Тебя, Господи, за великую милость. Георгия матроса не забывайте. Молитесь о нем, еще придется кому-нибудь из вас с ним встретиться, тогда обязательно помогите ему.

Прошло более двадцати лет, шел военный 1943 год. Отец Михаил умер в ссылке в 1934 году, там же с ним погибла в добровольной ссылке наша молитвенница Саша. Катя давно была замужем, связь моя с ней порывалась. В 1943 году я работала хирургом в военном госпитале по 18-20 часов в сутки, домой неделями не приходила, в церковь попадала от случая к случаю.

Госпиталь был офицерский, раненых привозили много. Привезли без сознания одного полковника. Ранение тяжелое, запущенное. Оперировали ночью четыре с лишним часа, несколько раз переливали кровь. После операции я, как была в операционной одежде, так и свалилась без сил и уснула.

Проспала часа четыре и сразу к больному кинулась. Медленно к нему жизнь возвращалась, много с ним хлопот было, но выходили. Каждый день к нему раза по три приходила, уж очень хотелось спасти его.

Пришла как-то на двадцатый день после операции. Лежит слабый, бледный, прозрачный, только глаза одни еле светятся. Посмотрел на меня и вдруг тихо сказал: «Машенька! Сколько ходите ко мне, а все не узнаете!».

Возмутилась я, резко ему сказала, что я военврач, а не Машенька. Ведь пришла с целой группой врачей. А он:

— Эх, Машенька, а я вас с Катей и Сашей всю жизнь помню! — здесь-то меня и захватило прошлое. Закричала:

— Георгий! — бросилась к нему, обнимаю. Стали врачи и сестры из деликатности выходить из палаты, а я, как девочка, схватила его за голову и плачу.

Смотрю, а на его кровати табличка висит, как у всех, а на ней: «Георгий Николаевич Туликов». Почему же я раньше это не заметила?

Глаза Георгия еще больше оживились. Сказал: «Идите с обходом, после зайдете».

Два месяца я приходила к нему после обходов и дежурств. Но первый его вопрос был: по-прежнему ли я верующая?

Рассказы Саши тогда в вагоне отложили в душе его какой-то отпечаток, который не стерся, а заставил относиться к вере, религии и людям с осторожностью, вниманием и доброжелательностью. В 1939 году, будучи в чине полковника, попал в лагерь. «Там, — рассказывал Георгий, — повидал я людей хороших и плохих, но из многих встреченных запомнился мне на всю жизнь юноша лет двадцати трех, несший столько добра и тепла людям, что все любили его, даже лагерные уголовники. Вот он и познакомил меня с Богом, именно познакомил. В начале сорок первого года Глеб (так звали его) погиб в лагере. А меня освободили в августе и послали на фронт в чине капитана, теперь опять до полковника дослужился. До ранения дивизией командовал, поправлюсь и опять на фронт. За плечами академия генерального штаба, гражданская, Халхин-Гол, Испания, финская война, а теперь вот отечественная».

Расстались мы с Георгием большими друзьями. Всю войну переписывались. А в 1948 году он переехал в семьей в Москву, стали встречаться часто. Вышел на пенсию в большом чине, живет почти все время под Москвой, воспитывая внуков. Встречаемся так же часто, но встречи наши бывают и в соборе Троице-Сергиевой лавры. Неисповедимы пути Твои, Господи!

(Из книги: Отец Арсений, Москва, 1993 г., Братство во имя Всемилостивого Спаса)

Православие – Религия России!
Православная Россия
https://pravoslavnajarossia.org