Чекистский долг и почётная партийная обязанность: исполнение смертных приговоров в 1918—1953 гг..

Большевики, придя к власти, сразу сделали крайне редкую в России профессию палача массовой. Исполнение смертных приговоров над бесчисленными врагами народа считалось ими особо важной политической работой.

Ленин с молодых лет прекрасно понимал и не скрывал, каким путём должна идти революция. В 1901 г. он провозглашал: «… Мы никогда не отказывались и не можем отказаться от террора. Это — одно из военных действий…»

После октябрьского переворота Л. Д. Троцкий высказывался о терроре более открыто, чем осторожничавший Ленин. Уже 4 декабря 1917 г. он публично объявил, что «не осудит народа, который, ..возмущённый саботажем имущих классов, прибегнет к репрессиям и возможно даже — к гильотине», после чего по столице распространились слухи о восстановлении большевиками смертной казни. О якобинской гильотине думал и Я. М. Свердлов, который на V Всероссийском Съезде Советов 5 июля 1918 г. сказал: «И если говорить сколько-нибудь серьёзно о тех мероприятиях, к которым нам приходится прибегать в настоящее время, то <…> мы можем указать. на самое резкое усиление массового террора против врагов советской власти <…> И мы глубоко уверены в том, что самые широкие круги рабочих и крестьян отнесутся с полным одобрением к таким мероприятиям, как отрубание головы, как расстрел контрреволюционных генералов и других контрреволюционеров»

Троцкий очень откровенно написал об истинных взглядах Ленина: «Никто так ясно не понимал ещё до переворота, что без расправы с имущими классами, без мероприятий самого сурового в истории террора никогда не устоять пролетарской власти. Вот это своё понимание и вытекающую из неё напряжённую волю к борьбе Ленин, капля по капле, вливал в ближайших своих сотрудников, а через них и с ними — во всю партию и трудящиеся массы»

Освобождение социума от моральных запретов было важной задачей большевистских вождей, понимавших, что революцию сделает активное меньшинство, привлечённое возможностью стать правящей силой и освобождённое от «химеры совести».

Какое разложение в ходе коммунистического эксперимента поразило общество, говорит отчёт цензурного ведомства за 1933 г., где упоминается факт задержки Главлитом уже свёрстанной Сельхозгизом книги, в которой предлагалось организовать «кладбищенские совхозы для извлечения из человеческих трупов сахара, мыла, соли и т. п.»

О своём видении террора сам Ф. Э. Дзержинский заявил, выступая 6 февраля 1920 г. на 4-й конференции ВЧК перед почти 70 высокопоставленными чекистами: «Когда мы подходим к врагу, чтобы его убить, мы убиваем его вовсе не потому, что он злой человек, а потому, что мы пользуемся орудием террора, чтобы сделать страх для других. ..». Хотя здесь Дзержинский не упоминал о социальной роли террора, физически уничтожавшего тех, кто не годился для жизни в социалистическом обществе, но руководство партии всегда имело в виду то, что террор не только запугивает, но и служит лучшим средством для социальных чисток.

Ленин уже в июне 1918 г. требовал у петроградских большевиков во главе с Г. Е. Зиновьевым «поощрения энергии и массовидности террора». Один из основных организаторов расстрела царской семьи А. Г. Белобородов писал секретарю ЦК Н. Н. Крестинскому 6 мая 1919 г. с охваченного восстаниями Дона: «Необходимо организовать Чрезвычайки и, как можно скорее, покончить с трибунальским словоизвержением. Основное правило поведения при расправе с к[онтр]рев[олюцией]: захваченных не судят, а с ними производят массовую расправу». О том, что знаменитый крымский террор готовился загодя, говорит телеграмма И. В. Сталина Л. Д. Троцкому от 28 июня 1920 г., в которой сообщалось, что приказ о «поголовном истреблении врангелевского комсостава».

Окончание Гражданской войны не повлияло на психологию победителей, в арсенале которых, по настоящему завещанию Ленина («мы ещё вернёмся к террору», 1922 г.), меры бессудного террористического принуждения сохранялись в полной силе. В начале коллективизации В. М. Молотов предельно откровенно объяснял руководящим местным работникам, как следует осуществлять раскулачивание: «..Когда меня на ноябрьском пленуме [1929 г.] спрашивали отдельные товарищи, как быть с кулаком, я говорил: если есть подходящая речка — топите. Не везде есть речка, значит, ответ недостаточный. Но отсюда ясно — надо громить. без административных мер не обойдётся, придётся нам пострелять.”

Особенное внимание В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий уделяли поискам способных исполнителей-карателей, именуя их «твёрдыми» людьми. Уже 11 августа 1918 г. вождь большевиков телеграфировал в Пензу: «..Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Образец надо дать. 1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц… Сделать так, чтобы на сотни вёрст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков. [..] Найдите людей потвёрже». Немного позднее Л. Д. Троцкий в письме к В. И. Ленину сообщал о наведении порядка в армии:

«Полевые трибуналы начали работу. Проведены первые расстрелы дезертиров. Первые расстрелы уже повлияли должным образом. Надеюсь, что перелом будет достигнут в короткий срок. Необходима дальнейшая посылка твёрдых работников». И В. И. Ленин, и Л. Д. Троцкий, и И. В. Сталин с Ф. Э. Дзержинским сразу требовали именно «твёрдых» работников, и в этом видны как суть кадровой политики «органов», опиравшейся на беспощадных личностей, так и феномен успешных партийно-советских карьер многих исполнителей приговоров.

Руководители Советской России в годы Гражданской войны не могли обойтись без собственных тюрем. Американец К. Каламатиано, арестованный в 1918 г. как шпион,вспоминал о своих соседях по заключению в Бутырской тюрьме: «В Кремле находился особый авт[оброневой] отряд ЦИК, всецело поляки, латыши, один-два венг[ра,] немцы, не коммунисты, но служили для зараб[отка] и готовы на всё, помогали при расстрелах ВЧК. Один из них за пьянство сидел две недели. Рассказывал много интересного — про расстрелы — 40−50 в ночь. Про хороший заработок при расстр[еле], хорошей наживе при обысках, арестах и т. д.».

Надёжные исполнители расстрелов находились без особого труда. Гражданская война дала громадный выброс психопатических личностей — формально вменяемых, но глубоко ущербных с точки зрения психологической нормы. Острые формы воздействия государства на людей приводили к тому, что психопатическая часть номенклатуры постоянно пополнялась теми, кто прошёл через страшные, разрушительные для человеческой личности вещи, обычно не подозревая, что является настоящим монстром. Не считая тех, кто активно участвовал в терроре периода Гражданской войны и красном бандитизме, в каждом регионе в 1920 — 1930-х гг. имелись десятки людей, массами исполнявших смертные приговоры. Среди лубянских палачей легендарными, даже для самой чекистской среды, были такие многолетние исполнители, как П. И. Магго, К. Я. Дукис, М. В. Попов, В. М. Блохин и др.

Имя расстрельщика П. И. Магго (передавалось как «Мага») стало широко известным и среди чекистов, и в белоэмигрантских кругах уже к началу 1920-х гг. Слышавшие рассказы тюремщиков узники, затем бежавшие из России, уверяли, что на счёту Магго за 1918−1921 гг. было свыше 10 тыс. жертв: «Один из крупных чекистов рассказывал, что главный палач Мага, перестрелявший на своём веку не одну тысячу людей, — чекист, рассказывавший нам, назвал нам невероятную цифру в 11 тысяч расстрелянных рукой Мага, — этот палач Мага, как-то закончив „операцию“ над 15−20 человеками, набросился с криками: „раздевайся такой-сякой“ — на коменданта тюрьмы В.Ч.К. Попова, “из любви к искусству” присутствовавшего при этом расстреле. Попов струсил, бросился бежать, поднялась свалка, и только счастье, что своевременно подбежали другие чекисты и скрутили Мага. Иначе он обязательно прикончил бы Попова»

Благодаря публикации послужного списка М. В. Попова этот известный эпизод можно отнести к 1921 г. Вполне возможно, что цифра, сообщённая мемуаристом, была недалека от истины, а если и преувеличена, то вероятно к моменту своей самоотверженной смерти весной 1941 г. «на объекте» (то есть по месту производства казней) Магго мог достичь и даже превысить 10-тысячную отметку. Сходные показатели могли быть у других виднейших автоматов расстрельного ремесла — многолетних исполнителей Блохина и Попова.

Участие в исполнении приговоров над врагами выглядело в глазах вождей высшей степенью политической лояльности. Охранник Ленина П. П. Пакалн был частым посетителем здания в Варсонофьевском переулке у Лубянки, где исполнялись приговоры, за что получил знак «Почётного работника ВЧК-ГПУ» за № 42 (у Магго был знак № 40, у его коллеги И. Ф. Сотникова — № 17 ). Подлинный энтузиаст расстрельного дела Пётр Яковлев, малограмотный сормовский рабочий, трудился кремлёвским шофёром («С 1922 по 1924 год был прикомандирован в Кремль к личному гаражу В. И. Ленина и И.В. Сталина. Был начальником гаража и обслуживал их лично»), но перевозку вождей благополучно сочетал с расстрелами, за что в 1923 г. получил знак «Почётный сотрудник ВЧК-ГПУ» № 68. Затем он возглавил автомобильный отдел ОГПУ, стал полковником и депутатом Моссовета, но продолжал трудиться в комендатуре. Сталин не только унаследовал ленинскую традицию привечания палачей, но довёл её до логического завершения: его основные охранники в течение многих лет занимались в свободное от охраны время исполнением приговоров на Лубянке. Именно этим людям вождь народов доверял свою жизнь и в период Большого террора лично проследил за тем, чтобы В. М. Блохин и другие комендантские работники избежали репрессий.

Спектр постоянных участников казней был широк. В самых жестоких экзекуциях то и дело участвовали милиционеры. Бывший глава ВУЧК М. И. Лацис рассказывал, как в Киеве чекисты назначили «своего начальника милиции из Чрезвычайки и он половину обысков производил один и очень исправно, взяв на себя даже работу расстреливать когда это требовалось».

Большевики выдвинули наверх массу маргинализированных личностей, которые политическую деятельность приравнивали к боевым действиям. Коммунисты легко соглашались не только становиться осведомителями ВЧК-МГБ, но и дружно участвовать в казнях — даже те, кто никогда не служил в «органах», тем не менее часто привлекались к исполнению приговоров. И это характерно не только для Гражданской войны, но и для позднейших времён, при всех периодических обострениях государственного террора. На местах порой для операции расстрела мобилизировались по очереди все члены местной коммунистической организации.

Даже среди профессиональных советских литераторов были люди, которые в молодости лично исполняли смертные приговоры или убивали без суда. Пример 18-летнего Аркадия Гайдара, застрелившего нескольких хакасов в 1922 г. во время подавления повстанчества на юге Енисейской губернии и впоследствии отмечавшего в дневнике сны, где к нему приходили люди, «убитые мною в детстве», не был единственным. Бывший сибирский партизан И. М. Новокшонов, ставший видным чекистом, коллегией Омской губЧК 17 ноября 1921 г. был привлечён к ответственности за пьянство при расстреле, сопровождавшемся глумлением над трупами. Быстро перебравшись в Москву, он стал писателем, а известность ему принесла экранизированная В. И. Пудовкиным повесть «Потомок Чингисхана». Для репутации А.А. Фадеева характерны слухи в писательской среде, исходившие, вероятно, от тесно связанного с НКВД бывшего особиста В. П. Ставского, и зафиксированные весной 1937 г. в дневнике М. М. Пришвина: «Говорят, что Фадеев был исполнителем и собственной рукой расстрелял множество людей. Между тем улыбочка у него очень симпатичная, и вообще как будто человек здоровый, нормальный, — никак не подумаешь»

Достаточно часто становились палачами и женщины, причём опять-таки не только в Гражданскую войну. Известны имена действовавшей на севере России жены одного из руководителей красного террора М. С. Кедрова Р. А. Пластининой и руководительницы ряда губернских ЧК В. П. Брауде, которая о себе писала: «В дальнейшей работе как зам[еститель] Пред[седателя] губчека в Казани, Челябинске, Омске, Новосибирске и Томске я беспощадно боролась с с[оциал]-[революционе]рами всех видов, участвуя в их арестах и расстрелах». В 1935 г. в Сибири расстреливали осуждённых судья г. Барнаула Веселовская и старшая нарсудья г. Кемерова Т. К. Калашникова.

Дальнейшие поиски в архивах, несомненно, позволят получить дополнительный материал об отношении советского руководства к массовым расправам и поощрению исполнителей. Но и известных фактов достаточно, чтобы утверждать, что советский политический режим с самого начала требовал многочисленных исполнителей смертных приговоров над «врагами народа». Среди маргинализированных личностей, прошедших Мировую и Гражданскую войны, оказалась масса согласных и даже желающих уничтожать врагов, что позволяло использовать расстрельные подвалы в качестве площадок эффективных социальных лифтов, возносивших палачей к номенклатурным высотам. Созданная большевиками «расстрельная промышленность» охватила многие тысячи исполнителей, в том числе добровольных. При этом грань между коммунистами — профессиональными палачами из ВЧК-МГБ, и «любителями», — в период 1920 — 1940-х гг. сплошь и рядом оказывалась смазанной. Готовность собственноручно ликвидировать «врагов» была одной из важнейших характеристик советского правящего слоя.

Православие – Религия России!
Православная Россия
#ПравославнаяРоссия
https://pravoslavnajarossia.org